(no subject)

В два часа ночи сев на рейсовый автобус, выходишь в другом, спящем и оттого зловещем, городе. Поднимаешь руку, называешь адрес и едешь молча, буркнув «здрассте» таксисту. Тот тоже молчит и лишь на выходе говорит, что если заперто, позвоните, у них звонок, там сторож, откроет. Он знает, куда тебе.
Шесть часов утра и ты уверена, что будешь первой, регистратура работает с восьми, но дверь открыта, а в холле уже сидят люди. Здесь женщин примерно восемьдесят процентов, мужчин почти не видно. Женщин разных: молодых, старых, модно одетых и не очень, их объединяет общий страх, острый, практически осязаемый.
Любой, оказавшийся в онкодиспансере впервые, старается себя всеми силами убедить, что он тут случайно. Поэтому новичков здесь видно сразу, они сидят молча, не вступая в разговоры в очередях, спрятавшись за газеты-журналы и занавесившись от окружающей катастрофы наушниками и темными очками.
Так медленно и неспешно время течет, наверное, в преддверие ада. Медленно плавает белая рыба медсестра в регистратурном окне. Медленно движется очередь к усталым, хоть и утро, врачам. Медленно продвигаешься по процедурным кабинетам, сдавая анализы и гонишь-гонишь от себя мысли, по десять минут разглядывая страницу журнала, ловя ускользающий смысл.
И наконец, в конце дня, доктор рассматривает твои снимки и говорит, что нужно повторное исследование, дополнительное. Вы не волнуйтесь, если вам негде остановиться, у нас есть пансион, он бесплатный. И вот тут у тебя начинают трястись руки, потом губы, и ты никак не можешь унять эту дрожь.
Ты не одна квартируешь в казенном номере, там еще таких же двое. Одна лежит лицом к стене, не шевелясь, молча. Другая непрерывно рассказывает по мобильному про этот ужас, меня брать не хотели, и никто не знает, что со мной делать, но все хорошо, да, меня взяли, нет, я не знаю когда операция, завтра переведут, сдам анализы, все скажут завтра.
А ты открываешь плитку шоколада и ешь ее, ломая, не чувствуя вкуса и не вытирая слез.
Радио бормочет Маяком, тебе кажется, не уснуть, но ты проваливаешься в сон, как в могилу, до утра.
А утром все заново, медленные очереди, процедурные, рентген, пункции и опять врач.
Вам придется еще остаться. У всех работа, но здоровье дороже, сами понимаете. Вы можете отнести анализы в лабораторию, попросите лаборантов, скажите, что иногородняя, может они сделают сегодня.
Ты выходишь на улицу, позабыв снять бахилы, тебя окликают: Вы забыли. Да, да - киваешь, не слыша, в такт скрипучему снегу - да, да. От холода стынут руки. Вон, здание, одноэтажное, с двумя входами, по описанию вроде сюда. И ты запираешься с боксом в руках, толкая плечом тугую дверь, и первое, что ты видишь - гроб, и женщину над ним склоненную. И по инерции, понимая, что ошиблась, спрашиваешь про лабораторию. Смотришь прямо в лицо этой женщине, боясь даже сморгнуть, лишь бы случайно не опустить глаза.
А после, на улице ты ругаешь последними словами и себя и свой топографический кретинизм, потом начинаешь реветь, почти в голос, и следом, так же в голос смеяться.
И вдруг, практически в истерике, ты понимаешь, что пронесло, что ничего страшного, что с последними, дополнительными анализами будет все хорошо. И бояться больше не надо и можно включить телефон и позвонить домой.
Ты ждешь два часа результатов, не выходя из клиники, точно зная - этот ад больше не твой.